– Это была дуэль, Корделия. Она началась в шутку, но закончилась всерьез. А за дуэль существует наказание. – Форкосиган встал и принялся расхаживать по комнате; потом остановился у окна, глядя в дождливые сумерки. – Граф пришел просить для сына императорского помилования. Или, если я не могу этого добиться, – замены формулировки обвинения. На суде за простое убийство парень мог бы заявить, что вынужден был прибегнуть к самозащите, и, возможно, ему удалось бы отделаться всего лишь тюремным заключением.
– Это кажется… достаточно справедливым, по-моему.
– Да… Одолжение другу. Или… первая щель, через которую к нам снова вползет этот адский обычай. Что произойдет, когда ко мне снова обратятся с такой просьбой – и еще, и еще? Где остановиться? А если в следующей дуэли будет замешан мой политический противник, а не член моей партии? Значит, все смерти, которые понадобились для того, чтобы искоренить этот обычай, были напрасными? И еще хуже: это будет прецедентом того, как на правительство оказывают давление друзья – а потом последуют группировки. Говори об Эзаре Форбарра что хочешь, но за тридцать лет неустанного труда и беспощадной жестокости он превратил правительство из клуба форов в некое подобие – пусть даже непрочно стоящее на ногах – власти закона, одного закона для всех.
– Я начинаю понимать, в чем проблема.
– И надо же, чтобы мне – именно мне! – выпало принимать это решение! Ведь меня самого двадцать два года назад должны были публично казнить за тот же самый проступок! – Форкосиган остановился перед женой. – К сегодняшнему утру весь город уже слышал вчерашнюю историю. Я приказал, чтобы службы новостей пока ничего не сообщали, но это все равно что плевать против ветра. Пытаться замять дело уже слишком поздно – даже если бы я захотел. Так что же я предам сегодня? Доверие Эзара Форбарры? Или друга? Можно не сомневаться, какое решение принял бы он.
Он снова сел рядом, нежно обняв Корделию.
– И это только начало. Каждый месяц, каждая неделя будут приносить что-нибудь в этом роде. Что от меня останется после пятнадцати лет такой жизни? Пустая оболочка? Наподобие той, что мы похоронили три месяца назад? До последнего вздоха надеявшегося, что Бога нет?! Или совращенное властью чудовище, каким был его сын – настолько зараженный, что стерилизовать его можно было только плазмотроном? Или что-то еще более страшное?
Неприкрытая мука в его словах привела Корделию в смятение. Она крепко обняла мужа.
– Не знаю. Не знаю. Но ведь кто-то… кому-то всегда приходилось принимать такие решения, пока мы жили в благословенном неведении. И они тоже были просто людьми. Не лучше и не хуже тебя.
– Пугающая мысль.
Она вздохнула.
– Нельзя выбирать впотьмах между большим и меньшим злом с помощью одной лишь логики. Можно только ухватиться за спасительную нить принципов. Я не могу принимать решения за тебя. Но какие бы принципы ты сейчас ни избрал, они станут твоей путеводной звездой на пути к истине. И ради твоего народа ты должен избрать последовательные принципы.
Он замер в ее объятиях.
– Знаю. На самом деле я, конечно, уже принял решение. Я просто… дергаюсь, идя ко дну. – Он высвободился из ее рук и снова встал. – Милый мой капитан, если я через пятнадцать лет не сойду с ума, то только благодаря тебе.
Она посмотрела на него снизу вверх:
– Так что же это за решение?
Глубокая боль в глазах Эйрела послужила ей ответом.
– О нет! – невольно вскрикнула она, но заставила себя сдержаться. «А я-то пыталась говорить разумно. Мне это и в голову не приходило!»
– Разве ты не поняла? – мягко и безнадежно спросил он. – Возможен только вариант Эзара – здесь. Он правит и из могилы.
И Форкосиган ушел в ванную вымыться и переодеться.
– Но ты же не он, – прошептала Корделия пустой комнате. – Неужели ты не можешь найти собственного пути?
© Лоис Буджолд Барраяр
